Бысть некий крестьянской сынъ
у отца своего и матери, и отдан бысть родителми своими грамоте учитися,
а не ленитися. Почал ево мастеръ болно бить, подымаючи на козелъ, за ево
великое непослушание и за лениство. И онъ, крестьянской сынъ, в то ся
далъ, а учения не возприял себЪ и учал себЪ размышлять: «Стати мнЪ лутче
у богатых мужиковъ красть:
ночью покраду, а в день продамъ,
и да будет у меня денешка скорая и горячая, и почну себе товарищавъ прибирати,
таких же воровъ, каковъ я самъ».
И прибралъ. И пошли ночью
к некоему крестьянину, и пришли ко вратамъ, и ударили во врата,— ино у
него ворота заперты. А самъ онъ, тать, крестьянской сынъ, рече: «Отверзитеся,
хляби небЪсныя, а намъ — врата кресьянская!» И взошелъ кресъянской сынъ
с товарищи своими, а самъ рече: «Взыде Иисусъ на гору Фаворскую со ученики
своими, а я — на дворъ кресьянский с товарищи своими».
И пришелъ ко клети и почал
приниматся у кресьянские клети за угол, а самъ рече: «Прикоснулся Фома
за ребро Христово, а я у кресъянские клети за уголъ». Влесъ на кресьянскую
клеть, а самъ рече: «Взыде Исусъ на гору Елеонскую помолитися, а я — на
клеть крестьянскую».
И почал тать у клети кровлю
ломать, а самъ рече: «Простирали небо, яко кожу, а я кресьянскую простираю
кровлю». И почал татъ в клеть спускатся по веревке, а самъ рече: «Сниде
царь Соломонъ во адъ, и сниде Иона во чрево китово, а я — в клеть кресьянскую».
И пошелъ по клети, а самъ рече: «Обыду олтарь твой, господи!» И увиделъ
на гвозди кнутъ тать, а самъ рече: «Господи, страха твоего не убоюся,
а грехъ и злыя дела безпрестанно». И воръ нашелъ под кроватью ларецъ с
казною да коробью с платьемъ, и онъ вытащил к себЪ, и выбралъ из них,
и что в них было, и то вычистил. И онъ, крестьянинъ, ему отдал ларецъ,
и онъ взялъ, а самъ рече: «Твоя от твоих к тебЪ приносящее о всехъ и за
вся». И не оставил у него ничего.
Нашелъ у крестьянские жены
убрусъ и учалъ опоясываться, а самъ рече: «Препоясыватся Исусъ лентием,
а я крестьянские жены убрусомъ». Нашелъ у крестьянские жены сапоги красные
и почал в них обуваться, а сам рече: «Рабъ божий Иван в седалия, а я обуваюся
в новые сапоги крестьянские».
И нашелъ в клети коровай хлеба
и учал ясти. И нашелъ на блюде калачь да рыбу и учал ясти, а самъ рече:
«Тело Христово приимите, источника безсмертнаго вкусите». И нашелъ в оловенике
пиво и учал пити, а самъ рече: «Чашу спасения прииму, имя господне призову.
Алилуия!». И увиделъ на крестьянине новую шубу и он снял да на себя оболокал,
а самъ рече: «Одеяся светомъ, яко ризою, а я одеваюся крестьянскою новою
шубою».
И та кресьянская жена послышала,
и мужа своего розбудила, а сама рече мужу своему: «Встань, мужъ, тать
у насъ ходитъ в клети!» И муж рече жене своей: «Не тать ходитъ, но анггелъ
господень, а говоритъ онъ все божественые словеса». И жена рече мужу своему:
«Кабы был он аггелъ господень, и онъ бы с насъ шубы не снималъ да на себя
не надевалъ».
И кресьянин послушалъ жены
своей, с кровати сошелъ и под кровать наклонился, и взял березавой ослоп
и ударилъ татя в лопъ. И он, тать, рече: «Окропиши мя исопомъ и очищуся,
и паче снега убелюся». И кресьянин ево убоялся, и к жене на постелю повалился,
учал жену свою бранить: «Злодей ты и окаяница! Греха ты меня доставила:
анггела убилъ, Христу согрубилъ. Да впреть ты молчи себЪ и никому не сказывай!»
И видит кресьяниново малоумие
и нашелъ тать под кроватью тасъ с водою, и онъ взял ис-под кровати и учелъ
руки умывати, а самъ рече: «Умыю руце мои, обыду олтарь твой, господи!»
И тать клеть отворил и возгласил
товарищамъ своим: «Обременении, покою васъ! А что я зделал, собралъ, и
вы пособите мнЪ вынести вонъ!» И те ево товарищи внидоша в клеть, и что
было у кресьянина живота, то все взяша и выдоша, и двери за собою затвориша.
А сам рече: «Чист есми домъ мой и непороченъ, окроме праведнаго». И не
оставил ему ничево. Аминь.